Главная                                               е-ПИСТОЛА   
                                      Анонсы   
Лаборатория СмешТех                
                  2014   
border="0">                                                                   
24 Aug 2017
aoterehc@gmail.com  



Гостевая   

выходит с 1989 года
gfdgfg                                                    »»
18
2003
Содержание ...

купить / to buy
 


ЮРИЙ ПРОСКУРЯКОВ

Старуха (text, visual)
                                                                                1



          Маргарита родилась на окраине большого города или, возможно, в рабочем поселке, усеянном терриконами непрерывно работающих угольных шахт. Ее история, типичная для Голливуда времен большой депрессии, едва ли могла заслужить внимание хлеборобов и энергетиков, слонявшихся в непрерывных поисках хлеба насущного по большим неорганизованным пространствам окружающего социализма.
          История эта, собранная по крупицам из уст очевидцев и лиц наслышанных, составила не имеющую конца рукопись, которую ее муж потерял по рассеянности в вагоне пригородной электрички. Его судьба неизвестна, но история эта, как мне кажется, заслуживает твоего внимания и, покамест я веду обработку материала и дальнейшие изыскания, прими в виде подарка это краткое изложение сюжета.

                                                                                II



          Она бежала, задыхалась, падала. Ветер отбрасывал пламя, но оно возвращалось. Сухо потрескивала свертывающаяся в шарики кожа. Боли она не чувствовала. Только запах паленого и страх, безумный страх, проникающий в центр тела и насквозь через тончайшие фибры души к Богу, которому уже бесполезно молиться. Великий Инквизитор с огромным черным распятием, то появлялся, то исчезал на ее пути: "Он бросил меня, бро-о-осил... бросил!" - ветви под ее ногами обуглились и просели.
          "Понимаешь. Они живут, как звери. Это такой остров в самом большом океане мира".
          Когда старая женщина приехала в Москву, то газ включить для приготовления чего-то похожего на пищу не составляло проблемы. Но, когда надо было выключить, она нагнулась и изо всех сил дунула. Пламя отлетело в сторону и вернулось на место. С треском сгорела тоненькая прядь волос. Он кинулся к ней и отбросил ее в сторону от плиты. Она злобно посмотрела даже не на него, а куда-то вдаль, где расстилался бесконечный ковер травы, за которой ничего не было видно, но она знала, что там начинается лес, бесконечный лес, нескончаемый лес каменноугольного периода.
          На берегу белой реки стоял человек, напоминающий лицом збруческого идола, седая борода,-лопатой: "Не отдам!" - он размахнулся и бросил в белую мутную от мела воду плоский предмет. Хлопок и на поверхности засиял драгоценными цветами портрет1. Угол его погрузился в мутную слабую белизну. Стая мальков метнулась в прибрежные водоросли. Медленно он опустился на дно. Я легко оторвался от земли. Ноги, руки, все тело лишилось веса. Я поднимался все выше и выше. Вскоре земля превратилась в голубую чашу. Ослепительно сияло солнце, кружилась голова. Горный хребет внизу стремительно набирал очертанья...

                                                                                Ш


          "Ее детские годы покрыты флером школьных дневников и торжественных линеек, которые я, в силу своего возраста, едва ли могу себе представить. Отец после армии служит, но по другому ведомству. Хлопоты о квартире, машине и ссоры с полусумасшедшей женой поглощают его внимание, поэтому ему нужно иногда для разрядки промочить горло.
          Ревность матери. Обычная атрибутика семьи советского служащего. Мать, непрерывно совершенствуя свою ревность на почве фригидности, предпринимает бесплодные попытки усовершенствовать свою фригидность на почве ревности. Домашние заботы. Скандалы. Быт.
          Все это роняет зерна будущего романа на скудную почву суровых детских впечатлений Маргариты". - Он подошел к самому краю вышки. Внизу смутно темнела груда щебня. "Прыгну или так и останусь торчать здесь как последний трус". Ее рука в его руке была сухой, толстой и твердой. Или ему так казалось. Он вдохнул поглубже холодный ночной воздух и шагнул в захлебывающийся черный провал.

                                        IV



          "Она растет девочкой замкнутой, лживой и упрямой, но доброй и бесконечно трогательной хрупкой красотой".
          "Такой она и осталась. Трогательной и хрупкой".
          "Подавленная грозными взрывами родительских эмоций, Маргарита, едва выйдя из детского сада, пробует запретный плод рукоблудия, что обеспечивает простор ее фантазии. Она, конечно, знает, что принцы бывают только в сказках, но все же надеется, что ей повезет.
          В этом мире несостоявшихся проектов, отец, давно похоронивший свои способности, тайно мечтает воплотиться в дочери. Он отдает ее в художественную школу. По прошествии времени, события которого не заслуживают особого упоминания, Маргарита оказывается в стенах училища, где и обретает первый эрзац своего принца в виде однокурсницы, с которой и предается запретным утехам.
          Ее мать застает их вместе. Скандал имеет грандиозные размеры и формы. Маргарита опечалена, но не сдается".
          "Ты забыл сказать, что ее подруга, как-то раз, гадая на картах, вселяет в нее мистический ужас образом некоей старухи, у которой мать во время беременности, не то хотела сделать аборт, не то пыталась избавиться от сглаза".
          Зловещая старуха является в виде галлюцинации без конца тревожащей и непостижимой. Впервые это случилось в аллее чахлых берез на границе осени, когда Маргарите едва исполнилось семнадцать. С тех пор она начинает ясно понимать, что ей уготована необычная судьба.
          Ее внимание сосредоточено на странных браках, которые то там, то здесь служат темой пересуде и она видит своего будущего мужа в ореоле ранних седин, известным артистом, законодателем стиля, магом и волшебником.
          Она еще не знает, что чахлая растительность болот, окружающих кольцевую дорогу, унизанную плакатами об успехах пятилетки, порождают только чахоточных злых оборотней и ведьм, а страдающий гений этой земли вьет свои гнезда в сердцах опустошенных Дон-Кихотов.
          Как-то в беседе с выпускницей своего училища, уехавшей на учебу в соседний город, она слышит имя Мастера, окруженное настолько лестными характеристиками, что ее дорога к нему кажется кратчайшим путем к романтическому эпилогу. Грустная осень вступительных экзаменов перечеркивается фальшивым золотом надежды и вот наступает торжественный миг встречи. В роскошной шляпе и макинтоше рассеянный Мастер гордо проплывает между столиков шумного бульвара и виски его серебрит гениальность".
          "Поверь, эта картина до сих пор наполняет меня стыдом, за мою безнадежную самонадеянность и глупость".

                                                                                          V



          "Маргарита уже имеет небольшой жизненный опыт в виде нелепой потери невинности, с одним заезжим актером, большим любителем иррациональных поступков. Актер ее туг же бросает, что служит основой не трагедии в греческом духе, а скорее чеховской мелодрамы, перемежающейся попытками изнасилования со стороны лиц горной принадлежности, зачитывающихся бульварными романами.
          Мастер, как и следует ожидать, не мыслит ничего иного, как оставить свое мастерство в этой земле бесконечной свары тем, кто еще не успел хлебнуть лиха в грызне за место под солнцем, и посвятить свои дни воспитанию юной Маргариты в точности так, как это описано у Набокова в его знаменитом романе, с которым у Мастера уже успели сложиться духовно-интимные отношения. Вообще-то, его интересует сюжет: конфликт интеллектуальной части души (пережившей диссидентство, замалчивание, запрет на профессию, проработки и слежку) с ее счастливым двойником, посвятившем себя чистой любви к юному созданию, как он выражался "нетронутому коррозией".
          Я вижу, как ты улыбаешься его мечтам и его беспредельной наивности".
          "На нашей почве из семян, посеянных Набоковым, вырастают удивительные растения".
          "Да, но вернемся к героине столь же инфантильной, сколь и решительной. Интеллектуальная жизнь, лишенная материальных перспектив, ее быстро утомляет. Она не может заниматься живописью, Маргарите нужны развлечения. Она молчит, вынашивая планы вайфчейнжинга. Ее одолевают оргаистические мечты.
          Мастер, мрачно предчувствуя предательство, сдерживает глухое раздражение. Похоже, что ему не понять борьбы материализма с идеализмом в такой обнаженной интерпретации.
          Беседы Мастера с Маргаритой о чистоте постепенно превращаются в монологи. Маргарита в их продолжении размышляет про групповой секс. Демократичный Мастер принимает ее тематику, теперь он уже не чужд спасительного цинизма".
          "Послушай, это какая-то паранойя. Но все было не так просто. Мне-то это известно. Я сомневался и это сомнение было хуже любой убежденности. Оно разъедало мой мозг, подобно тому, как ржавчина медленно но верно разъедает металл".
          "Ну, извини. Должно же остаться хоть какое-то место для авторского вымысла. Тем более, что я помню, как Мастер перестраивает сюжет, сообразуясь со сложившимися обстоятельствами. Он влюблен, а ей хочется испробовать "катание на лыжах". Колдовство этой утлой мечты завершено и между ними начинает порхать черный Эрот со своими отравленными стрелами.
          Маргарита ложится в постель ко вновь появившемуся актеру, решая свою немудреную задачу с одним неизвестным, но ее степное лоно реагирует сухой репликой неудовольствия".



                              VI



          "Появляется странный Альфонс, наемный убийца душ, обремененных любовью. Их круглосуточные, сумасшедшие любовные игры, достаточные, чтобы вразумить идиота, только подхлестывают Мастера. Любовь превращается в манию, но Маргарите не известно, что такое любовь.
          В ней страсть борется с честолюбием..
          Альфонс выдает ее обезумевшим родителям с настоятельной рекомендацией проконсультироваться у психиатра. Назревает вендетта. Каждый шаг сопровождают жестокость и ложь. Период поисков, погонь и выяснения отношений завершается браком. Теперь Мастер и Маргарита - муж и жена.
          После нескольких тайных встреч Альфонс наконец исчезает, оставив ей на память венерическое заболевание, которое она преподносит Мастеру в качестве свадебного подарка.
          Мастер начинает конструировать из нее женщину. Рискует, залезает в долги, оставляет творчество. Вот она славная жизнь подвижника идеи. Страх неизбежной гибели преследует его, отравляя каждое мгновение жизни. Он переступает через страх.
          Не получив благословения родителей, они обращаются к Богу и он благословляет их больным ребенком. Искалеченная Маргарита во всем обвиняет Мастера. Ее неудовлетворенное честолюбие, питаемое трудом и нищетой, взывает к мести. Энергия ее угасает.
          Снова молитвы любви, побеги, попытки самоубийства. Каких только светлых слов не звучало, когда смыкались их руки, каких только ласк не испробовали они, какой только злобой не были наполнены их ссоры. Неизбежный разрыв, с его умирающей печалью, и вечная любовь одинаково могли служить знаменателем их отношений в минуты колоссального напряжения эмоций"
          "Да, я помню. Мастер записал тогда в тетрадь. У него были такие толстые разноцветные тетради.

Я жду, когда восторжествуют дни.
Среди ночей куражатся огни.
На теле нет отметин на твоем.
Разлуке нет конца. Мы день и ночь вдвоем.
Как со слезой размеренная речь,
О, Господи, позволь мне там прилечь,
Где тень сосны срывается с обрыва,
И рядом Ангел плачет сиротливо.
В окне растет осенняя копна
Твоих обид. И золотом сосна
штрихами тонкими рисует край обрыва,
И рядом Ангел плачет сиротливо.
И золотом песка сияет плес,
Где мельница за ивою стояла,
И ты идешь сквозь мрак твоих волос
В тот сумеречный лес, где не сияло
Оранжевое солнце. В полутьме
Сквозь полумрак волос идешь ко мне
И говоришь: О как она играла,
В подводных переулках возле крыш,
Со мною вместе ты на ней стоишь.
Купая тело в золоте и тени.
Иди ко мне. Присядь к ней на колени.
Разлуке нет конца. Мы день и ночь вдвоем
С волной забвенья плачем и поем.
Я оглянулся. Вспыхнула зарница.
Но было суждено мне длиться, длиться, длиться..."



                                                                      VII



          "Мастер превращается в зверя, готового убить, Маргарита, никогда не читавшая Ломброзо, подогревает эти прорывы чистосердечными признаниями о своих изменах. Ее воображаемые связи кратковременны и порочны.
          Наконец они расстаются. Стоит хмурое утро -конца двадцатого века. В коридоре у двери камеры 201 строго смотрит на Маргариту сквозь стену человек в черной офицерской форме. Мастеру сверху видно, как офицер горбится и, после ряда мрачных метаморфоз, превращается в старуху. Она выходит на улицу, где одиноко плачет шестипалая девочка и знаком приказывает ей следовать за собой".



                                                                      VIII



          Герман уткнулся лицом в ее колени. Платье ее пахло летним дождем. Воздух всколыхнул треск разрываемого грозой неба. "Прости меня, я был не прав, я ошибался. Ты была ребенком". - Он старался не поднимать лицо, по которому стыдно, безобразно стыдно и нестерпимо сбегали слезы. Она положила ему руку на голову. "Не плачь! Ну что ты?! Не плачь". Пальцы ее медленно и легко перебирали серебряные нити седины.
          "Только тебя, только тебя одну я любил!" - Слова как тяжелые камни с трудом выкатывались из сузившегося отверстия горла: "Я и сейчас тебя люблю". Как-то обидно сбивчиво и комками он начал бормотать давно написанные стихи:
Встать из постели Маргариты,
Когда она уже ушла.
На черном зеркале разбитом
Прочесть волшебные слова.
Пройти по воздуху короткий
В своей бессмысленности путь.
И долго перед черной лодкой
Не сметь в лицо его взглянуть.
И в темноте играть монетой,
Не видя решки и орла,
И над рекою, льдом одетой,
Снижаться пеплом. И дотла
В ладонях ласковой и рыжей
Лишаться памяти и сна,
Пока заваливает крыши
Искристым холодом зима.
                                                                      И спорить с памятью опасной,
                                                                      И верить, что была прекрасной
                                                                      Ее несчастная весна.

          Он положил ей руку на талию. Улица покачивалась в такт их отвыкших друг от друга движений.
          "Я уже простила. Вчера в церкви была. Уж и не помню сколько там прорыдала. И простила тебя".
          Безнадежность не позволяла обрадоваться. "Давай уедем. В другой город, где веселые и добрые люди улыбаются на улицах в ответ..." - бредовым заплетающимся речитативом. "Ты бы смогла?"
          "Не теперь. Теперь мне нельзя".
          "Неужели все еще любит? Столько лет прошло..." - сомнение и надежда перечеркивали друг друга и нежность, перехлестывающая через край нежность, мешала сосредоточиться и удержать ускользающую', трепетную...
          "И ни какая я не фригидная" - неожиданно резюмировала она: "А ты говорил...". Под ногами у него неожиданно разверзлась бездонная пропасть этой дополнительной информации.



                                                                      IX



          Мать умирала без жалоб мужественно и достойно. Так же как она всегда вела себя в жизни. Безалаберная она не хотела соблюдать строгие правила, продлевающие ее мучительные дни и это безумно его раздражало. Он как будто чувствовал, что с ее смертью обрывается последняя нить и не с кем будет разделить воспоминания.
          Маргарита и мать ладили. "Ты будь с ней помягче, поласковее" - как-то заметила ему мать. Он нахмурился и ничего не ответил.
          Стояла невыносимая жара, Он взял Маргариту за руку и повлек за собой через серебряную полынь и лиловые репьи, через синие цветы цикория к серому блеску воды в канале. Они разделись догола и прыгнули в проточную прохладу ирригации. В окне недалекой насосной передвинулась поближе к стеклу тень дежурного. Он подумал: "Не хорошо, что на нее смотрит посторонний".
          О том, как она умирала, ему сообщили. Она истекла кровью и угасла. Он так и не увидел ее последнего взгляда. Голос прозвучал в трубке: "Герман, наша мама умерла сегодня ночью". Он посмотрел на часы, они стояли. Маргарита поднялась, подошла к нему и положила руки на плечи. Он капризно дернул плечом. Маргарита бесшумно вернулась в постель. Больше они об этом не говорили.



                                                                      X


          "Маме привет передай". - "Она умерла". - "Да? Почему же мне не сообщили? Жаль. А я с Тростиночкой хотела к ней приехать, да побоялась, что она не перенесет волнения".
Пласт времени обрушился вдоль покатой улицы, мимо колокольни, Крутицкого подворья, где Маргарита, расспросив служку, поставила свечку за упокой. Вот она стоит в дверях в летнем платье и ему из темноты церкви видно, сквозь ставшую прозрачной ткань, ее стройные, как и прежде, ноги, весь ее трепетный и соблазнительный силуэт.
          Она присела на камень. Часть его. Семейное предание, легенда любопытствующих обывателей, беспрерывно изучающая миф его непостижимой жизни, который еще войдет в дешевые переплеты хрестоматий, вслед за какой-нибудь Беатриче, вслед за Адом и Раем, за перепиской влюбленного Россели со своей, так не вовремя покинувшей его, подругой.
          В комнате было темно, но ему не хотелось включать свет Ноги можно забинтовать и в полутьме. "Ну и вот" - она грузно повернулась в кровати: "Я от него сбежала и жила у родственников. Не знаю, как он меня нашел. Я уже была тобой на шестом месяце. Мы вместе вернулись...". Ее рассказ прерывался и она путала имена, то называла его именем мужа, то отца.
          Высокие сопки уссурийского края рывками перемещались в Карпаты или на Средне Русское Плоскогорье. Горы и лес. На горах и в лесах.
          "Хочешь, я тебе стихотворение расскажу?" - "Ну, расскажи" - она устало прикрыла голубые, как в детстве глаза. Он вспомнил Маргариту. Он всегда невольно вспоминал ее, глядя на мать. В груди что-то захлопнулось, наглухо, как шлюз. Он знал, что она не любит стихи, но Волга, проглядывающая Маргаритой через ее ресницы, а может быть далекая и холодная Лена или Обь держали его за руку, малыша, задирающего голову, и он видел сияющее солнце, светлый пух ее волос, простое белое платье в черный горошек...

Как ожег покрывается кожей,
Мелколесием лесоповалы,
И, как в прошлое шаг невозможен,
Когда счастья минулого мало.
Остается песок аравийский,
И глубокий колодец в песке,
И когда-то смещенные диски
Позвоночника в этой строке.

Видно что-то судьба утаила.
По горам и лесам, без огня,
По тебе, по единственно милой,
Кружит мертвое время меня.
И ушел, расцепивший бирюльки,
Чтоб усилить молчанье и смерть,
Для того, кто навеки у люльки
Осужден бесконечно смотреть.

          Она пошевелилась в полутьме: "Учитель приходил. Ему твое стихотворения понравилось. А я сколько не читаю, не могу понять о чем там. Ты извини меня, дуру старую".



                                                                      XI



          "Маргарита родилась на окраине большого города или, возможно, в рабочем поселке, усеянном терриконами непрерывно работающих угольных шахт". "Вот сука! Опять права качает..." - Герман неподвижно сидел на стуле уже вторую неделю. Спина затекла, но нельзя было двинуться. Движение означало жизнь, заботы, увлечения, обязанности... Вот именно, эти проклятые обязанности, от которых не известно куда бежать: "Я злой мальчик и буду думать, что это она во всем виновата" - Герман вынул из кармана лезвие безопасной бритвы и повертел его в руке, пружинисто сгибая и разгибая: "Солидная шведская сталь более чем подходила для этой цели; она не заржавеет в теплой, смешанной с кровью воде, и когда их найдут утром, красиво раскинувших в последнем свободном объятии восковые тела, она все также будет годна к употреблению, как и тогда, когда, затравленный, стоял он перед вагонным зеркалом с лицом в воздушной перламутровой пене и, нежно проводя по шее, по щеке длинные прямоугольные дорожки, думал о ней, а она плакала во тьме одуревшего от винных паров ресторана и, слушая песенку на знакомом, но непонятном языке, размазывала тушь и помаду по красивому, искривленному отчаяньем лицу и все хотела додумать или понять, но не могла".
          "Сколько тебя помню, ты все время говоришь и думаешь о самоубийстве" -Маргарита посмотрела ему в глаза. "Вот видишь, за это время многие уже умерли, а я все жив". Мастер провел краем ладони по ее лицу. Она стояла неподвижно перед ним, прямо сидящем на стуле. Белое платье в черный горошек. Простое белое платье..."
          Станция была ровно освещена: серые студени, монолитные плиты стен. "Я тогда здорово пил, а теперь бросил. Зашился, понимаешь?"
          "Я с ней встретился на улице. Она была уже мертвой или, может быть даже больше того. Шла куда-то, почти на видя дороги. Я остановил ее, помнишь, прямо возле траншеи, в которую она свалилась ночью, когда ты хотел ее бросить, и разбила себе вдребезги печень. Я еще тогда написал тебе письмо, но не отправил...".
          "Помню. Я в этот день попал под машину". Герман порнотрел в зеркало и задрал рукав. Его левая рука в зеркале действительно отражалась как после увечья. "Вот тогда все это и началось".
          "Знаешь, Альфонс сошел с ума. Побирается теперь возле храма" - Маргарита присела на камень.
          "Он и раньше был сумасшедшим" - Мастер ничего не почувствовал, продолжая неподвижно смотреть в одну точку. Воспоминания об Альфонсе его больше не волновали, равно как и невинность Маргариты. Она положила руку ему на плечо: "Я добрая" - Это было правдой. Мастер пошевелился и события всех этих неудавшихся жизней поплыли как в немом фильме, сначала наискосок, вверх по стене, затем по потолку и он услышал гудок автомобиля за окном и понял, что сидит в комнате без света, где мечутся искаженные пространством фары: его мечты, события его жизни и убегающие во тьму образы тех, кто никогда не вернется.

Ушла любовь со всем своим тряпьем,
С больным ребенком. Если ночью пьем,
То день с утра не кажется длиннее.
Как будто солнце раздвоило луч
И вышел зверь из сумерек, горюч.
Что ей во мне? Я полечу за нею.
Так говорит светящийся двойник,
Который от рожденья в кровь проник.
О чем ты так задумался устало?
Пришла пора беседовать с собой,
Гадать на картах и играть судьбой,
В которой что-то горькое застряло.

          "Я с ней встретился на улице. Она была уже мертвой или, может быть даже больше того. Шла куда-то, почти на видя дороги. Я остановил ее, помнишь, прямо возле траншеи, в которую она свалилась ночью, когда ты хотел ее бросить, и разбила себе вдребезги печень. Я еще тогда написал тебе письмо, но не отправил...".
          "Помню. Я в этот день попал под машину". Герман посмотрел в зеркало и задрал рукав. Его левая рука в зеркале действительно отражалась, как после увечья. "Вот тогда все это и началось".



                                                                      XII


          Ты не знаешь, а я.с Тростиночкой у нее была. Тогда мне еще снились страшные сны и я думала, что ты никто иной, как дьявол во плоти. Мать меня положила в той комнате, на нашу брачную постель. Я уснула и во сне прилетел ко мне черный ангел с белыми крылами. Было так страшно, ты не представляешь. Мне никогда не было так страшно. Я проснулась и побежала к ней. Тихонько толкнула в плечо. Лунный .свет упал на лицо Тростиночки, и она пошевелила во сне губами. Мать встала и зажгла свечу. Мы обошли все углы, повсюду заглянули и долго сидели после за столом молча глядя, то друг на друга, то на свечу. Молились. Я успокоилась и поняла, что преодолела. Больше оно не возвращалось". - "Да я помню, помню. Луна просвечивала здание насквозь. Белая ее полоса лежала неподвижно, превращая паркет в зеркало. Мне казалось, что я повис в безвоздушном пространстве, во тьме космоса, где-то высоко над землей. Мастер встал рядом. До сих пор не пойму, снилось мне это или было наяву, он стоял неподвижно и говорил слова. В них не было никакого смысла: "Она идет, протягивая шесть. Возможно, хочет на колени сесть, и делает понятные мне знаки. Я к ней бросаюсь, падая во мраке, не понимая, где же она есть. Затем гляжу на юг. В окне луна. Печально "папа" говорит она, и за спиною ловит зайчик лунный. Звенит во тьме гитарой шестиструнной и бегает по дому, не видна".



                                                                      XIII



          Пишу тебе и вижу, как мы идем с ней по улице, - дети, взявшиеся за руки. Я чувствую на спине чей-то взгляд, оборачиваюсь и вижу зловещую старуху в черном, которая сразу же теряется в вечерней толпе, в неверном свете фонарей, непостижимо быстро течет время, меняются сезоны, начинает валить снег. Густой снег забвенья. Только я тебя не забуду. Ты слышишь? Слышишь? Снег заглушает шаги. Жизнь прекращается и начинается вновь, и вновь. И вновь моя любовь не достигает цели.

Не достигает вновь. Не достигает вновь.
Моя любовь. Мы встретились в метели
Запутанных желаний. Вскинув бровь,-
Я ухожу, - ты молвила надменно.
И уходила, меря каждый шаг.
Но время шло. И с ним одновременно
Свет проникал в окно. Зиял овраг.
И за окном звучало фортепьяно.
И каждый звук его. И каждый звук
Зеркальней зайчика луны и без изъяна
Мне суждено терять. Не размыкая рук,
Патрульная луна нам не дает покоя.
Соединив тела. Сплетая языки
И смешивая кровь с метелью и рекою,
Врастаем в смерти лед, нежны и глубоки.
Пусть умер Леонид. Но жив еще Евгений.
В густых слезах любви. В густых слезах.
Нас по три в ряд выводит чистый гений
Под пенье Аонид. На слабых тормозах
Скользит зима. Скользит зима.
И в ней кусочек неба.
Зеленый хмель морозных облаков...
По прежнему бедна. В моей стране. Повозка Феба.
Убранство лошадей. Бессвязный щелк подков.
Я с девою румяной сяду в сани,
И пеплом падая кустодьевым с небес,
Мы понесемся вскачь. Горами и лесами.
Я так тебя люблю. Но я исчез.
Я так люблю. Исчез. Люблю. Исчез.


                                                                      XIV


          Бескрайняя башкирская степь. На быстроногой низкорослой лошадке несется крутым аллюром, женщина в черной одежде. Ветер вокруг нее выстраивает эоловы арфы, которые мелодично вздрагивают, когда копыта ударяют в мягкий слегка проваливающийся дерн. Музыка в ней и вне нее, черная музыка страсти в белесом тумане над рекой Белой, над белой пребелой рекой, такой белой, что белее не бывает. Смутно вырисовывается силуэт храма, за которым в запоздалом луче солнца виднеется еще более белая земля. Развевающееся знамя черных одежд становятся все меньше, меньше, пока не превращается в точку на горизонте, музыка свертывается в одинокий черный звук. Глубоко и печально звонит колокол.
          "По ком звонит этот колокол?" - спрашиваю я сумасшедшего на ступенях церкви. Он поворачивает ко мне тяжелое крупное лицо Альфонса, долго и голубоглазо всматривается: "По ком? Не знаю. Он всегда звонит. Возможно, хоронят тех, кто хотел добра". Я отворачиваюсь и понимаю, что колокол звонит по его утраченной навсегда любви...

          Москва. Август. 2002 год.

          1 См. портрет слева внизу на предыдущей странице.
          "Каждый, кто знаком с мастерской Ч. знает, что за подкупающей легкостью и свободой стоит ежедневный труд профессионала.
          Возьмем один из его портретов - с профильным изображением девушки, небольшой по размеру. Абрис лица сделан линией, изящной и быстрой, как росчерк. Передана и миловидность, и мягкая женственность, нежность юного лица. Эта линия сделана твердой и опытной рукой. Искушенным глазом найдена гармония приглушенных цветовых пятен. Между ними оставлен просвет белого грунта холста, от этого - легкое дыхание, внутреннее свечение..."("Из газет..." 13 августа 1993 года, №25)



Предыдущая     |  Вверх   |    Следующая


Поиск:
   - по автору
   - по названию



Chernovik (online)
ISSN 1554-0510